Хамид

Днем мысли старухи рассеивались. Может, это было из-за того, что они расплывались с лучами греющего все больше и больше с каждым днем солнца. Лучи разбегались на все видимое и невидимое полуслепыми теперь глазами, от того, кажется, и отбивало у старухи разум с памятью. Жизнь в последнее время, ей казалось, состояла только из ночей: теперь только ночами могла она собраться с мыслями.
Она, притягиваемая землей, как и наполовину вошедшая в землю колода, на которой кололи дрова, сидела, положив голову на руки, которыми держала палку, стоящую между ног. Из-под чухты, завязанной под платком, выбилась непослушная для неловкой старушечьей руки редкая прядь седых волос, которую качал теплый весенний ветер. Солнце согревало по-детски легкое, как перо, тело, и ее клонило ко сну. Она так много слушала и смотрела в себя, что зрение ее и слух ослабли, но люди удивлялись, как она, глухая, могла догадываться о том, что ей говорили. Заслоняясь от солнца рукой, кажущейся в лучах розоватой, она поднимала на подошедшего глаза, затянутые красным облачком. Дети, играющие даже в голодное и нищее время, оказавшись около нее, пере ставали играть, старуха в коротком жесте поднимала руку, дети по очереди подставляли головы под ее руку, чтобы она погладила.
Лачуга старухи была наполовину вырыта в земле. Рядом с нею было подобие маленького курятника, в который садилась одна курица, не курица, а молодка, которую кто-то принес старухе. Что она молодка, старуха поняла тем же, чем понимала речь, хотя едва слышала. В последнее время курица одичала. Хотя старуха и сыпала ей зерна из своего заката1, курица, как и люди в голод, была беспокойной. На ногах ее выросли перья, словно она надела штаны, поклевав зерно, насыпанное ей утром, она пропадала с глаз до тех пор, пока вечером не садилась в курятник. В начале весны на них напали солдаты, которые сожгли село, а люди две недели провели в лесу, вот тогда курица и одичала. Теперь, когда показывался всадник или бегущий человек, она всполошено взлетала и с громким кудахтаньем скрывалась из виду.
Лачуга старухи была настоящим курятником, в ней нельзя было бы перезимовать. Но большего все равно и не нужно было: солдаты снова придут — когда будет созревать зерно, после созревания, придут и зимой.
Сады... Садов много лет нету. Не село, а эти лачуги-курятники. Солдаты больше приходят рано утром — поднимается тревога, женщины, дети, старики, угоняя скот, уходят далеко в леса, мужчины остаются, чтобы, отступив, часто нападать на пришедшие русские войска. Теперь у людей нету скота: коров, овец их — поглотила война. Курица ведь не скот.
И раньше у старухи была вырытая односельчанами землянка. Ее сожгли, угли и пепел лачуги остались в яме; чтобы еще и унизить, солдаты обгадили эту яму-«могилу», поэтому новую землянку пришлось вырыть в другом месте.
Мужа и детей старухи унесла война, родственники со своим селом были насильно переселены за Терек внезапно напавшими русскими. Так как родственников не стало, село опекало ее, когда нападали войска, хотя она просила оставить ее — высохший сгорбленный обрубок, ни к чему не пригодный, разве только для вслушивания в себя. Когда она так обнаруживала себя еще нужной людям, из ее глаз скатывались слезы, но люди не знали: всегдашние они, которые стояли в ее глазах, или набежавшие новые.

Их в семье было восемь девочек, без мальчика. Она была младшей. Может, от того, что мать с отцом очень хотели сына, она с детства не выносила, когда ее называли девочкой, и до последнего, пока не обрела девичье обличье, — ничего девчоночьего не носила.
Переодевшись в мужское, она ушла на войну — девушка, которая родилась вместо парня. Одежда и кинжал были приготовлены заранее, кремневое же ружье было отцовским, взятым, когда он на три дня пришел с войны, — отец был стар ему не было бы стыдно остаться дома: он ходил на войну и за народившихся сыновей тоже.
Пешая, она в первом же бою стала всадницей. Нашла и друга. Он был старше лет на десять, и, как старший, берег ее в бою. Удивляясь ее гладкому лицу, товарищи, смеясь, говорили, что с человеком, у которого не растет волос на лице, нельзя иметь куплю-продажу. «Я же с вами и не веду купли-продажи», — говорила она, краснея. Но у нее были и несомненные признаки парня: шрам на щеке от ушиба в детстве и круглые шрамы в углублениях обоих больших пальцев рук, где она дольше всех мальчишек в округе держала горящие древесные угольки. В этом она превзошла их.
Однажды, когда ее ранило, обнаружилось, что она не мужчина. Когда рана зажила, она вышла замуж за бывшего друга.
И она стала ждать мужа, который иногда приходил с войны, уставший и оборванный. Пока один ребенок начинал ходить, рождался другой, — так она родила четырех сыновей.
Хотя в то время и жгли села, но лет двадцать после Ярмола не так много жгли. Не то, что не жгли, русские войска в войну всегда жгли села, но тогда вся война не была, как сейчас, направлена только на уничтожение и разорение сел.
К этому времени ее муж с высохшим лицом уже казался пожилым, но, как растущие от корня дерева молодые побеги, четверо сыновей тянулись к его оружию, когда он возвращался домой.
Старший сын сильно хотел стать взрослым. Каждое утро он мерил себя у чинары, росшей за домом, чтобы посмотреть, не вырос ли. Делал он это в тайне от троих младших братьев. Для них-то он и так был большим...
Раньше люди с рождением каждого ребенка сажали грушевое дерево. Погубившего грушевое дерево суд приговаривал к смерти. Теперь люди больше не сажали деревьев — войска без разбора срубали и жгли и фруктовые деревья, и целые леса. Если не считать диких, люди давно забыли фрукты, тяжелые от меда пасеки... Матери забыли произносимые при рождении сына слова: «Пусть ты, легкой рукой поглаживая седую бороду, похоронишь свою мать»...
Однажды "ей захотелось сказать сыну: дерево тоже растет, и оно уносит вверх отметку, которую ты сделал. Но не сказала, не хотела смутить его. Да и сам он, наверно, знал об этом. То, что он выбрал чинару, казалось ей важным: о видном человеке говорят, что он как чинара...
Привязав уздечку к луке своего седла, отец однажды привел сыну еще лошадь для нужд дома и чтобы вспахать клин', скрытый от врага в лесу. Раньше лошадь, на которой пахали, не оседлывали, теперь пахали и на лошадях, на которых воевали.
Потом, когда убитого отца привезли домой, старший больше не подходил к чинаре, на следующий день она обнаружила, что сын ее стал воином. Когда сын, дав пройти времени после короткой панихиды, снарядив коня, выходил из дома с оружием, у нее упало сердце. «Мой маленький мальчик, я только вчера подняла тебя из колыбели, сойди с отцовского коня, чуть подрасти!» — хотелось ей крикнуть. Но это унизило бы его достоинство... О таком люди узнают и не услышав.
Медленно повернувшись, она вынесла саблю, ощущая на ней тепло рук мужа, двумя руками передала сыну. Чтобы получше видеть его, отступила на шаг.
Сын тронул коня и ни разу не обернулся, как отсеченный судьбой от дома. Слезы душили ее, она вытерла две слезы, сбежавшие по белым щекам концом черной чухты, повязанной под платком.
На углях, где раньше была калитка, притихшие, стояли трое братьев рядом друг с другом, младший был без штанов, с подвязанным деревянным кинжалом, выстроганным вчера вечером старшим. Он кинулся было за братом, но старший, поймав его за подол старой рубахи, которую носил и он, остановил его...
И эти трое тоже стали примеряться у чинары. Однажды, когда поднялась тревога и люди ушли из села, дерево сгорело, наверное, от огня подожженного стога сена, враги не сожгли бы сырую чинару, они бы срубили ее.
Потом, когда она, как получивший удар прутом в глаз, еще кружилась после похорон убитого сына, ушел и второй.
Четвертого, младшего, убили раньше третьего.
Все на земле выжигалось, поэтому с фуражом стало плохо, последний сын поручил привести свою лошадь из войска. Дела сельчане делали сообща, и она передала лошадь селу.
Иногда, когда мысли ее, как казалось старухе, становились совсем негодными, к ней приходила богопротивная мысль: сыновья погибли, потому что сожгли чинару... Потом, вспомнив, что первого убили до того, как сгорело дерево, она говорила себе, что это неправда...
Последнее время для старухи не стало боли в этом мире, хотя она и помнила точно, с каких пор. Она прикрывает веки и играющие в ее незрячих глазах солнечные лучи стирают в памяти лица мужа и четырех сыновей, остальное она помнит, ей от этого ни хорошо, ни плохо. Лучше всего она помнит свою одичавшую курицу, наполовину врытую в землю лачугу, рядом с нею крохотное подобие курятника, у которого хватит «достоинств» лишь на то, чтобы в него могла сесть одна курица, угли, перемешанные с землей, большие угли в яме, над которой раньше была сколочена лачуга, - ей кажется, что ее последнее сознание, в котором играют лучи солнца, немедленно поднимается над всем эти.
Голые дети с улицы убежали домой, чтобы сказать, что от старухи вверх поднимается яркий свет…

С чеченского.
Перевод автора
chermo.narod.ru

__________________
Ведь, истинно, за каждой тягостью наступит облегченье.

Ашшарх

Oburg

Хьамид, Дала сий дойла хьан!
Дела реза хуьлийла хьуна!

Dodam

1alelay, ma dagah khetash du-kh h1ara diycar!!! Dela reza hu'liyla, Xamid! H1ara sanna derg dac-kh dicdan yish yolush...

__________________
"..Дoккхa дуьнe т1aрaл гaтдeлчa, хьo, сaхьийзaш, хьaйн г1aйг1aнцa висчa, дeгaн oзe aхь лaдoг1aлaхь, хьaйн сaтийсaм мaьршa битaлaхь..."

Oburg

Дала 1алаш йойла хьо Dodam!!! Хьо яцахьара ма ирча хир дара-кх кхузахь!!

Хамид

Дела рез массарна хил.

Исламс, и дийцар а, къинарш а, Бексолт Муса дийцарш а, нохчийн маттахь (в оригинале) хулуьтар ду аьллера, уьша сх1а ма къачнах1а, Дала мукъ лахь, кху чу д1а хитта дира ду.

__________________
Ведь, истинно, за каждой тягостью наступит облегченье.

Ашшарх

Хамид

С сотней муртазеков ехал имам Шамиль в Шароевское ущелье. Стояла поздняя осень. Чем выше поднимались к небу, тем сильнее крепчавший ветер кружил вихри мокрого снега с дождем, и длинного, по пояс, башлыка не хватало, чтобы завернуться. Хотя ему и не нужно было заботиться об одежде, перед этим холодом имам был равен с окружающими его мюридами. Они были готовы отдать за него свои жизни, но от холода имама уберечь не могли. Перед холодом, как и перед богом, все равны.
Эти горы были самые крутые в Чечне, здесь не выращивали зерна и фруктов росло меньше, но в другом люди могли себя прокормить. На склонах виднелись уставшие пастбища, высокие травы готовы были раньше лечь под зиму, чтобы весною пораньше встать.
Они пересекли обмелевшую Оргу, где, как буйволы, застыли черные валуны, чтобы вода обмывала им бока. Лошади, тяжело и шумно дыша, осторожно ставили ноги в разъяренную воду, и подковы приглушенно цокали о камни на дне. Они ступали осторожно, у ног кружились буруны с легкой пеной. Когда доехали до середины, у Шамиля, смотрящего на несущийся поток воды, вдруг закружилась голова: этот мир не поймешь, сколько ни живи — ты переходишь реку или она несет тебя, и твердость мысли очень важна. Он поднял глаза к противоположному берегу, отняв взгляд от воды. В эти дни у имама знобило спину, неожиданно потел, бросало в жар. Граничащие с русскими села приняли его хорошо, они с салютами выезжали далеко вперед встречать его, провожали далеко за село, молодежь гарцевала по пути в его честь.
Имама беспокоила крепость Чахкири, сооруженная царским войском у выхода Орги на плоскость. По Орге строились укрепления, чтобы, ими, как штыком, рассечь близлежащий край надвое и людей сделать своими верными рабами.
Шамиль приказал сжечь в двух башнях двенадцать первых людей Шароя. Пламя от зажженных внутри костров спалило их рухнувшие крыши, искры поднялись выше башен. «Не понимают, что нельзя быть ни за меня, ни за русских, говорят, что русские войска не дошли до них, когда придут, они, мол, дадут отпор... Правда, не дошли еще, потому что они последние. А последних гяуры завоюют легче всех».
Говорят, когда сгорает человек, идет дождь, потому, наверно, начался этот дождь вчера. В гибели шароевских старейшин он несколько винил и толмача, плохо знающего чеченский язык. Когда крыши башен обвалились одна за другой, ему показалось, что души сожженных взлетели со снопами взметнувшихся ввысь искр, и в раздраженное сердце его вкрался страх, волосы на голове длиною в пол пшеничное зерно и на бороде встали.
Жар — хотя он тогда и стоял далеко — был так же явственен, как и «адов огонь», слышимый каждым, если он заткнет пальцами уши, — огонь, что горел в башнях, теперь полыхал в нем, а холод, впивающийся в спину, казался страшным старческим криком преданных им огню людей.
Шамиль поехал из Зумсоя в Чиннах, а из Чиннаха в Мулкоевское ущелье.
Имам, хоть и минуло ему сорок четыре, был ловким и сильным мужчиной. Когда он был рядом с Гази-Магомедом, мог прыгать с места выше человека. Он ехал подножьем Аргунских гор и невольно часто вздыхал, словно выдыхал из себя холод.
Подъезжали к Тухою, показавшееся из хмури закатное солнце садилось, и на отряд падала длинная тень, от которой нельзя было ускакать на коне. Имам решил здесь остановиться, чтобы завтра поговорить с селом и отправиться в верное ему село Бенгара.
С ними был найденный командиром сотни муртазеков хорошо знающий аварский язык чеченец.
Дом Губаша, первого человека в Гухое, стоял, прислонившись к подножью горы, зеленая гора придавала дому вид природной крепости.
Брат Губаша Цута принял под уздцы коня дорогого гостя. Когда подошел Губаш, Шамиль и восьмеро остановившихся рядом с ним человек показались перед хозяином малорослыми: они доходили ему до плеча или подбородка.
Под навесом стоял огромный красный бык, между его большими рогами кучерявилась короткая шерсть, когда он выдыхал, из ноздрей валил пар. Когда во дворе и вокруг двора, обнесенного длинными жердями, остановилось много всадников, он, пригнув могучую шею, на которой морщилась толстая кожа, скосил глаза снизу вверх, утробно прогремел «бо-о-ув» и начал рыть копытами оттаявшую под ним землю. Прилизанная шерсть на боку на солнце давала румяный оттенок. Казалось, что заходящее солнце было заброшено быком за гору, которая стояла за домом. И от, сужающегося, убегая вверх, к задним ногам живота ощущение этой толкающей силы становилось больше.
Двери дома, да и сами комнаты показались имаму большими, надочажная цепь тоже была крупнозвенная... Дом с улицы не казался большим, потому что гора била огромная. Все было как бы рождено горой: дом, хозяин, бык...
Быка зарезали для остановившейся в соседних домах сотни, барана — для Шамиля и его восьмерых, не считая недавно найденного толмача-чеченца, товарищей. Хотя толмач и был старым врагом хозяина, сегодня он был гостем. Аварец-толмач из числа восьмерых не пришел в себя после брани имама.
Комнату, потрескивая, освещал масляный светильник. Гости и Шамиль, плотно поужинав, поудобнее расселись на поднаре. Имам попросил Губаша постелить ему на ночь у очага, так как он хочет выгнать холод, вошедший в него в эти дни.
— Губаш, — говорил имам, — в последние дни я был в обществах Шарой, Шатой, Чанти, Зумсой, Чиннахой. Все они принимают мою власть, они подтверждают мне свою верность, пока мы не изгоним из нашего края врагов. Только тайп Гухой, где ты главный человек, не признает меня и мою власть. В том, что общество Гухой не верно газавату, я считаю виновным тебя. Завтра мы соберем здешний горный народ, чтобы поговорить с ним. Ты же, как верующий мусульманин, должен сделать верным мне свой народ, — повернулся имам к толмачу-чеченцу.
Толмач быстро перевел и несколько неуверенно к сказанному имамом еще добавил от себя:
— ...Если ты не сделаешь их верными мне, там же прикажу отрубить тебе голову.
Разъяренный Губаш сказал:
— Шамиль, я никогда не был против тебя и твоей власти. Но знай, что речь твоя, речь человека, отведавшего у меня сискал, не делает чести имаму.
Кивнув врагу-толмачу, он уперся взглядом в Шамиля.
Толмач перевел Шамилю:
— Это еще неизвестно: ты мне отрубишь голову или я отрублю тебе голову. Посмотрим!
Сидевший до сих пор молча аварец-толмач хотел что-то сказать, но вскочивший с пондара Шамиль приказал!
— Вяжите гяура!
Прислушивающиеся к чеченцу-толмачу семеро приближенных мюридов-телохранителей были и так наготове. Отбросив напавших первыми троих-четверых, подскочив, Губаш ладонью плашмя ударил Шамиля по лицу и отбросил его в угол, остальные четверо-пятеро набросились сзади, тем временем подоспели упавшие и вскочивший с пола Шамиль, связали ему за спиной руки, потом свалили, связали ноги.
— Выколите собаке глаза! — вскричал имам.
Командир сотни подкинжальником выколол хозяину глаза. Он, рванувшись, сбросил с себя всех, порвал один, из ремней. Кто-то из них попросил пояс у совсем растерявшегося аварца-толмача.
Цута и другие родственники вбежали в дом, дело было за оружием, но командир сотни закричал высыпавшим из комнат мюридам, чтобы они не причиняли вреда родственникам хозяина, и их вытеснили из дома и со двора. Цута хорошо понимал аварскую речь.
Ослепленного Губаша бросили в чулан, у дверей поставили приведенного сотником муртазека.
Войдя в дом, они говорили о происшедшем, аварец-толмач с удивлением смотрел на чеченца-толмача, как бы силясь что-то понять. Чеченец не знал, что он тоже толмач...
Имам велел им лечь, сам укладываясь у очага. Ему показалось странным, что у него нет никакого чувства вины перед хозяином, у которого попросил это теплое место и которому приказал выколоть глаза, а завтра мог приказать застрелить, оставить или не оставить его в живых, он не хотел решать сейчас, пока не отхлынул еще гнев. Он вспомнил два ручья из глазниц Губаша, и перед ним встали взлетевшие из башен искры, когда обвалились их кровли, — его бросало в жар, сердце сжимало. Он долго ворочался на месте, наконец встал с постели и при слабом свете светильника подошел к краю поднара, где место, казалось ему, будет удобным. Растолкал крайнего: «Магомед-Шарип». Это оказался не Магомед-Шарип, а чеченец-толмач. Он поменялся местом с ним.
Губаш пришел в себя настолько, чтобы предпринять что-нибудь, только к середине ночи. Глазницы горели, словно в них вложены были раздуваемые мехами два угля. Когда он вспомнил, что ослеплен, он скрипнул зубами и ему захотелось громко вскричать. Тут еще начала гореть ярким светом середина лба, так что он забыл про глаза.
Когда он страшно напрягся, чтобы порвались связавшие его ремни, этот свет стал еще ярче. Ремни на плечах порвались, он боялся, что не сумеет хорошо стоять на ногах. Здесь, в чулане, справа от маленького окошка должна висеть старая бурка. Переставляя руки по стене, он снял ее с гвоздя, стукнул ногой два-три раза по двери. У двери послышались мягкие шаги стражника, по том послышался скрип: «за-а-к», — он левой рукой развернул бурку, ударил поднятым кулаком, как молотом. От пистолета муртазека было бы немного пользы, он руками поискал кинжал, но в пустых ножнах упавшего его не было, он, оказывается, застрял, проткнув бурку.
Он изнутри тихо закрыл большую комнату для гостей кузнечным засовом, вложив пальцы рук между ушками, чтобы он не заскрежетал. Если бы в комнате горел светильник, он бы почувствовал это серединой лба, которая стала чувствительной ко всему... Хотя перед ними и не было неудобно, в нем все же шевельнулась вина за то, что светильник забыли заправить жиром.
Того, кто лежал перед очагом, он с такой силой ударил кинжалом, что можно было перерубить надвое. Разбуженные шумом, мюриды повскакивали. Во тьме, где нельзя было увидеть и тыкаемый в глаз палец, слепой Губаш поднял большой шум. В какое-то время, когда он был в ударе, ему даже показалось, что все они слепы и только он один зряч. Кто-то из них среди всего этого что-то крикнул на своем языке, они затихли, он же застыл еще раньше, чтобы бить на голос. Но они не выдержали долго, задвигались, кажется, все. Взмахнув кинжалом, Губаш вырвал у них несколы стонов, потом послышались и визгливые крики.
— Ах вы, суки! — закричал хозяин, кинувшись еще раз, он снова вырвал несколько стонов.
Обостренный его слух уловил крадущиеся вдоль правой стены шаги, — через секунду человек забился на полу. Еще и еще... И ему нанесли несколько ударов. Он не думал уйти отсюда, но и никого не хотел выпускать. Раздавались непрерывные стоны отползших раненых, иногда крики нестерпимой боли.
Плечи, руки и тело Губаша были исполосованы жгучими кинжальными ранами, от уходящей теплой крови особенно отяжелели оба рукава, ноги скользили по мокрому уже полу. Тут в закрытую им изнутри дверь стали ломиться муртазеки. Стоны и крики заключенных ослепленным хозяином смолкли, они затихли, но не мог остановиться он: он должен был уложить всех и повернуться лицом к дверям. Когда затихли изнутри, наружные тоже остановились на короткое время, как для раздумья: он вспомнил про свои выколотые глаза, желтым светом горящий лоб и раны, и ему вдруг стало жалко себя и их.
Ему показалось, что по его израненным бокам, в спину и голову бьет что-то тяжелое: «До-он-к, до-он-к». Это оказалось большим бревном, которым стали бить в двери. Ему казалось, что этот шум лишает его сознания.
Когда упала дверь, и, занимая весь ее проем, появился весь израненный Губаш с двумя застывшими струйками из глубоких глазниц, муртазеки на некоторое время остановились, ошеломленные его громадностью. Он упал от удара, нанесенного сзади.
Рассветало. Губаш, связанный веревкой, которой связывали быка перед тем как зарезать, крикнул, поворачиваясь к очагу, где лежал зарезанный им чеченец-переводчик:
— Шамиль, ответь мне, если ты жив, каким тебе показался хозяин, принявший тебя как дорогого гостя?
Аварец-толмач, так и не произнесший ни слова вчера, перевел это Шамилю, лежащему с двенадцатью ранами между сознанием и беспамятством. Шамиль велел перевести толмачу, которого он отставил после сожжения двенадцати человек:
— Ты, без сомнения, смелый человек. Но ты гяур. И потому утром умрешь, как собака!
Той же ночью брат Губаша Цута с родственниками сдался коменданту крепости Чахкири, заложенной у выхода Орги на плоскость, женщин они оставили: их не трогали.
В едва расходящихся сумерках круги пустых глазниц Губаша, казалось, занимали больше половины лица. Лежащий, связанный толстой веревкой, он казался очень большим.
Аварец-толмач перевел хозяину то, что сказал Шамиль, и посмотрел на разрубленного надвое Губашем чеченца-толмача, лежащего у очага. Не слыша обратившегося к нему Губаша, он прижимал рассеченную щеку рукой, из-под которой падали на пол капли, удивляясь тому, что кровь казалась черной...
Только сейчас рассветало.

С чеченского.
Перевод автора.
chermo.narod.ru

__________________
Ведь, истинно, за каждой тягостью наступит облегченье.

Ашшарх

B1arlag1a

Суьйли - суьйли ю-кх б1ешо даьлча а, ещё столько же даьлча а, Шен тешнабех болуш хиларца a, шаьш даима а вайн бажа бажош леларна вайга цабезам хиларца a(цхьацца кеззиг исключени хила-м тарло царалахь).
Схьа а валавой милла а шен коьшкала хаор ду вайн къомах доьдург даима а.

Дийцарх дерг аьлча, дика дийцар ду.Мехала.
Боккъала хилла х1ума ма ду иза.

Sielsat

a pochemu guxoy ne xoteli vyxodit' na gazavat???i za chto etot tolmach-chechenec tak ne lyubil Gubasha?i iz kakogo teypa byl etot moral'niy urod-tolmach???Shamil' ne byl nastol'ko vinovat,no on narushil pravilo gostya.

kahto

Ладно, допустим тогда был виноват Шамиль.Уважаемая сейчас кто виноват?Вайх дахнарг, вайн дегнаш чу куралла тасар ду алла хета суна .Аллахlа аьлла боху, кхомана хьакъ дериг бен пачахь лур вац ша алла.

Dodam

...Если бы в комнате горел светильник, он бы почувствовал это серединой лба, которая стала чувствительной ко всему... Хотя перед ними и не было неудобно, в нем все же шевельнулась вина за то, что светильник забыли заправить жиром...

Астог1фируллах1!!!
Адамин шен сих ю-кх и оьздангалла...
Ша цу инзаре чолхечу хьолехь волушшехь
цу чиркхан чу даьтта ца доттарна а бехкала вахар...
Шамилех аьлча - Абузари "Еха буьйсанаш" ешча хиир суна,
и муха стаг хилла... Амма цо и бакхий нах багор а,
Г1убаш виер а суна дуьххьара хезаш ду...
Дала шен къинхетамах ма дохийла вай!
Мохь тоьхха елха дог хуьлу-кх сан ишта х1ума хезча,
вайн къомах къа хеташ.......

__________________
"..Дoккхa дуьнe т1aрaл гaтдeлчa, хьo, сaхьийзaш, хьaйн г1aйг1aнцa висчa, дeгaн oзe aхь лaдoг1aлaхь, хьaйн сaтийсaм мaьршa битaлaхь..."