Arzo

Скончался Александр Солженицын

__________________
Мел долу эxь-бexк а доьxкина
Галстукаш коча а оьxкина
Г1аддахна лелаш ду г1аларташ
Cан къоман историн г1алаташ!

Scarface

Александр Солженицын – о чеченцах

Писатель близко познакомился с чеченцами в казахстанской ссылке в 50-е годы. Думается, в свете последних событий его строки из «Архипелага ГУЛАГ» (М., 1989, с. 401) имеет смысл напомнить читателям.

…Была одна нация, которая совсем не поддалась психологии покорности, - не одиночки, не бунтари, а вся нация целиком. Это – чечены.

Я бы сказал, что изо всех спецпереселенцев единственные чечены проявили себя зэками по духу. После того, как их однажды предательски сдернули с места, они уже больше ни во что не верили. Они построили себе сакли – низкие, темные, жалкие, такие, что хоть пинком ноги их, кажется, разваливай. И такое же было все их ссыльное хозяйство – на один этот день, этот месяц, этот год, безо всякого запаса, дальнего умысла. Они ели, пили, молодые еще одевались. Проходили годы – и так же нечего у них не было, как и в начале. Никакие чечены нигде не пытались угодить или понравиться начальству, - но всегда горды перед ним и даже открыто враждебны. Презирая законы всеобуча и те школьные государственные науки, они не пускали в школу своих девочек, чтобы не испортить их там, да и мальчиков не всех. Женщин своих они не посылали в колхоз. И сами на колхозных работах не горбили. Больше всего они старались устроиться шоферами: ухаживать за мотором – не унизительно, в постоянном движении автомобиля они находили насыщение своей джигитской страсти, в шоферских возможностях – своей страсти воровской. Впрочем, эту последнюю страсть они удовлетворяли непосредственно. Они принесли в мирный честный дремавший Казахстан понятие: «украли», «обчистили». Они могли угнать скот, обворовать дом, а иногда и просто отнять силою. Местных жителей и тех ссыльных, что так легко подчинялись начальству, они расценивали почти как ту же породу. Они уважали только бунтарей.

И вот диво – все их боялись. Никто не мог помешать им так жить. И власть, уже тридцать лет владевшая этой страной, не могла их заставить уважать свои законы.

«Аргументы и Факты»
25.02.2000

__________________
Жухаргех элий бен
зама котьюьйлуш, –
Тхо тахна оруш ду
тхаьш хIетахь дийнарг.

Принимаем участие в конкурсе сегодня!

posh queen

Я родился в Кисловодске 11 сентября, 1918 года. Мой отец изучал филологию в Московском Университете (МГУ?), когда с началом войны в 1914 году, прервав учение, он был взят добровольцем на фронт. Воевал как офицер артиллерии до конца войны и умер летом 1918 года, за шесть месяцев до моего рождения. Мы с матерью (она работала машинисткои) жили в Ростове-на-Дону, где я провел все мое детство и юность и окончил гимназию в 1936 году. Будучи еще ребенком, по собственной воле, без каких-либо внешних причин или чьих-либо подсказок, я мечтал стать писателем, и довольно серьезно воспринял этот обыкновенный юношеский порыв. В 30-е годы попытался опубликовать свои сочинения, но не нашел никого, кто бы желал взяться за мои рукописи. Я хотел получить литературное образование, однако в Ростове сделать это не было возможности. Переехать в Москву я не мог, отчасти потому что моя мать была нездорова и осталась бы одна, частью по причине нашей сравнительной бедности. Я поступил на математический факультет Ростовского государственного университета, где у меня обнаружилась большая способность к математике. Несмотря на то, что учиться было легко, я не стремился посвятить математике всю мою жизнь. Однако, в моей судьбе этот предмет сыграл положительную роль, и по крайней мере в двух случаях спас мне жизнь. Я бы наверное не выжил 8 лет в лагерях, если бы меня как математика не перевели в шарашку, где я провел 4 года; позже, уже в ссылке, мне было разрешено преподавать математику и физику, что облегчило мое существование и позволило мне писать. Получив же литературное образование, вполне возможно я бы не пережил всех тех испытаний и, может, на меня было бы оказано еще большее давление. Позднее, правда, мне удалось поступить на факультет литературы (обучаться на литфаке) с 1939 по 1941: в эти годы, вместе с обучением физике и математике, я учился заочно в Институте философии, литературы и истории в Москве.
В 1941 году за несколько дней до начала войны, я окончил университет. В начале войны, зимой 1941-1942 по причине слабого здоровья, я был направлен рядовым в грузовой конный обоз. Позднее, благодаря моим математическим знаниям, меня перевели в артиллерейскую школу, откуда я выпустился экстерном в ноябре 1942 года.

posh queen

Сразу же после этого меня назначили лейтенантом дивизии артиллерийской инструментальной разведки. Так я прослужил на фронте до февраля 1945 года, когда меня арестовали. Случилось это в Восточной Пруссии, регионе, удивительным образом соединенным с моей судьбой. В 1937 году, будучи первокурсником, я решил написать эссе по Самсоновскои катастрофе 1914 года в Восточной Пруссии; изучал материал для этого и в 1945 году сам побывал в том месте (“Август 1914” был завершен осенью 1970 года).
Я был арестован на основании переписки, которую вел со школьным другом в 1944-1945-х годах: по большей части это были некоторые неуважительные высказывания о Сталине, хотя мы и использовали зашифрованные слова. Для пущего подтверждения этого обвинения были использованы черновики моих рассказов и наброски некоторых мыслей, найденные в личных вещах. Этого, однако было недостаточно для “обвинения" и в июле 1945 года в мое отсутствие мне был вынесен "приговор", в соответствии с часто используемой в то время процедурой: после решения Особого Совещания НКВД, я был приговорен к 8 годам исправительно-трудовых лагерей (тогда такой приговор считался мягким).
Вначале я отбывал свое наказание в нескольких исправительных колониях смешанных типов (описаны в пьесе ).

posh queen

В 1946 году, меня как математика отправили в специнститут для заключенных (шарашку) МВД-МГБ. В этих "специальных тюрьмах" я провел четвертый год моего наказания (описано в романе “в круге первом”). В 1950 году я был переведен в "специальные лагеря", недавно построенные и предназначенные для политических заключенных.

В одном из таких лагерей, в казахстанском городе Экибастузе (описано в произведении "Один день Ивана Денисовича") я работал шахтером, строителем и металлосплавщиком. Там у меня появилась опухоль, которую прооперировали, но сама болезнь не была излечена (рак установили позднее).
Через месяц срок мой заканчивался, когда без какого-либо суда и даже "резолюции от ОСНКВД", пришло административное решение, по которому меня не только не отпустили, но отправили на пожизненное заключение в Кок-Терек (южный Казахстан). Такая мера, однако, не была применена специально против меня, но являлась довольно обычной в то время.
Я отбывал заключение с марта 1953 года (5 марта, когда стало известно о смерти Сталина, мне позволили в первый раз прогуляться без надсмотрщика) по июнь 1956. Рак, от которого я страдал, развился очень быстро и в конце 1953 года я оказался при смерти. Я не мог есть и спать; раковая опухоль жестоко действовала на меня своими ядами. Однако, мне разрешили поехать в онкологическую клинику в Ташкенте, в которой меня вылечили к концу 1954 года (описано в произведениях "раковыи корпус", "правая кисть"). Все годы заключения я преподавал математику и физику в средней школе; в это же время моего тяжелого и одинокого существования я потаенно писал прозу (будучи в лагере мог записывать стихотворения только по памяти). Мне удалось однако, сохранить все написанное и взять с собой в европейскую часть России, где, таким же образом, внешне я продолжал преподавать, и втайне писать, сначала во Владимирской области (Матренин двор), потом в Рязани.
До 1961 года, я был не только убежден, что никогда в жизни не увижу хоть одной опубликованной строчки из мною написанного, но едва ли мог позволить близким мне людям прочесть что-нибудь, ибо боялся, что это станет известным. Наконец, на 42-м году жизни, я начал уставать от этого тайного писательства. Самое сложное было то, что я не мог отдать мои произведения на суд людям с литературным образованием. В 1961 году после 22-го сьезда компартии и прозвучавшей на этом сьезде речи А.Т. Твардовского, я решил выйти из темноты и показать Твардовскому "Один день Ивана Денисовича".
Это мое появление, не без причины, казалось мне очень рискованным, ибо могло привести к потере моих рукописей и уничтожению меня самого.
Однако, все произошло удачно, и после продолжительных попыток Твардовский смог опубликовать мой рассказ годом позже.
Публикация "Одного дня..." была почти сразу же остановлена. Власти также запретили к выходу мои пьесы и (в 1964 году) роман "В круге первом", который через год был конфискован вместе с рукописями прошедших лет. В то время мне казалось, что я совершил непростительную ошибку, преждевременно открыв мои работы, и по причине этого я боялся, что не смогу довести их до конца.

Почти невозможно осмыслить одновременно то, что тобою пережито, и понять значение этих событий, исходя из последствий. Все более непредсказуемыми и удивительными для нас будут события будущего.

posh queen

Раковый корпус носил и номер тринадцать. Павел Николаевич Русанов никогда не был и не мог быть суеверен, но что-то опустилось в нЁм, когда в направлении ему написали: «тринадцатый корпус». Вот уж ума не хватило назвать тринадцатым какой-нибудь протечный или кишечный.

Однако во всей республике сейчас не могли ему помочь нигде, кроме этой клиники.

— Но ведь у меня — не рак, доктор? У меня ведь — не рак? — с надеждой спрашивал Павел Николаевич, слегка потрагивая на правой стороне шеи свою злую опухоль, растущую почти по дням, а снаружи всЁ так же обтянутую безобидной белой кожей.

— Да нет же, нет, конечно,в десятый раз успокоила его доктор Донцова, размашистым почерком исписывая страницы в истории болезни. Когда она писала, она надевала очки — скруглЁнные четырЁхугольные, как только прекращала писать — снимала их. Она была уже немолода, и вид у неЁ был бледный, очень усталый.

Это было ещЁ на амбулаторном приЁме, несколько дней назад. Назначенные в раковый даже на амбулаторный приЁм, больные уже не спали ночь. А Павлу Николаевичу Донцова определила лечь и как можно быстрей.

Не сама только болезнь, не предусмотренная, не подготовленная, налетевшая как шквал за две недели на беспечного счастливого человека,но не меньше болезни угнетало теперь Павла Николаевича то, что приходилось ложиться в эту клинику на общих основаниях, как он лечился уже не помнил когда. Стали звонить — Евгению СемЁновичу, и Шендяпину, и Ульмасбаеву, а те в спою очередь звонили, выясняли возможности, и нет ли в этой клинике спецпалаты или нельзя хоть временно организовать маленькую комнату как спецпалату. Но по здешней тесноте не вышло ничего.

И единственное, о чем удалось договориться через главного врача — что можно будет миновать приЁмный покой, общую баню и переодевалку.

И на их голубеньком «москвичике» Юра подвЁз отца и мать к самым ступенькам Тринадцатого корпуса.

Несмотря на морозец, две женщины в застиранных бумазейных халатах стояли на открытом каменном крыльце — Ёжились, а стояли. {6} Начиная с этих неопрятных халатов всЁ было здесь для Павла Николаевича неприятно: слишком истЁртый ногами цементный пол крыльца; тусклые ручки двери, захватанные руками больных; вестибюль ожидающих с облезлой краской пола, высокой оливковой панелью стен (оливковый цвет так и казался грязным) и большими рейчатыми скамьями, на которых не помещались и сидели на полу приехавшие издалека больные — узбеки в стЁганых ватных халатах, старые узбечки в белых платках, а молодые — в лиловых, красно-зелЁных, и все в сапогах и в галошах. Один русский парень лежал, занимая целую скамейку, в расстЁгнутом, до полу свешенном пальто, сам истощавший, а с животом опухшим и непрерывно кричал от боли. И эти его вопли оглушили Павла Николаевича и так задели, будто парень кричал не о себе, а о нЁм.

Павел Николаевич побледнел до губ, остановился и прошептал:

— Капа! Я здесь умру. Не надо. ВернЁмся.

Капитолина Матвеевна взяла его за руку твердо и сжала:

— Пашенька! Куда же мы вернЁмся?.. И что дальше?

— Ну, может быть, с Москвой ещЁ как-нибудь устроится... Капитолина Матвеевна обратилась к мужу всей своей широкой головой, ещЁ уширенной пышными медными стрижеными кудрями:

— Пашенька! Москва — это, может быть, ещЁ две недели, может быть не удастся. Как можно ждать? Ведь каждое утро она больше!

Жена крепко сжимала его у кисти, передавая бодрость. В делах гражданских и служебных Павел Николаевич был неуклонен и сам,тем приятней и спокойней было ему в делах семейных всегда полагаться на жену: всЁ важное она решала быстро и верно.

А парень на скамейке раздирался-кричал!

— Может, врачи домой согласятся... Заплатим...неуверенно отпирался Павел Николаевич.

— Пасик! — внушала жена, страдая вместе с мужем,ты знаешь, я сама первая всегда за это: позвать человека и заплатить. Но мы же выяснили: эти врачи не ходят, денег не берут. И у них аппаратура. Нельзя...

Павел Николаевич и сам понимал, что нельзя. Это он говорил только на всякий случай.

posh queen

По уговору с главврачом онкологического диспансера их должна была ожидать старшая сестра в два часа дня вот здесь, у низа лестницы, по которой сейчас осторожно спускался больной на костылях. Но, конечно, старшей сестры на месте не было, и каморка еЁ под лестницей была на замочке.

— Ни с кем нельзя договориться! — вспыхнула Капитолина Матвеевна.За что им только зарплату платят!

Как была, объятая по плечам двумя чернобурками, Капитолина Матвеевна пошла по коридору, где написано было: «В верхней одежде вход воспрещЁн». {7} Павел Николаевич остался стоять в вестибюле. Боязливо, лЁгким наклоном головы направо, он ощупывал свою опухоль между ключицей и челюстью. Такое было впечатление, что за полчаса — с тех пор, как он дома в последний раз посмотрел на неЁ в зеркало, окутывая кашне,за эти полчаса она будто ещЁ выросла. Павел Николаевич ощущал слабость и хотел бы сесть. Но скамьи казались грязными и ещЁ надо было просить подвинуться какую-то бабу в платке с сальным мешком на полу между ног. Даже издали как бы не достигал до Павла Николаевича смрадный запах от этого мешка.

И когда только научится наше население ездить с чистыми аккуратными чемоданами! (Впрочем, теперь, при опухоли, это уже было всЁ равно.) Страдая от криков того парня и от всего, что видели глаза, и от всего, что входило через нос, Русанов стоял, чуть прислонясь к выступу стены. Снаружи вошЁл какой-то мужик, перед собой неся поллитровую банку с наклейкой, почти полную жЁлтой жидкостью. Банку он нЁс не пряча, а гордо приподняв, как кружку с пивом, выстоянную в очереди. Перед самым Павлом Николаевичем, чуть не протягивая ему эту банку, мужик остановился, хотел спросить, но посмотрел на котиковую шапку и отвернулся, ища дальше, к больному на костылях:

— Милай! Куда это несть, а?

Безногий показал ему на дверь лаборатории.

Павла Николаевича просто тошнило.

Раскрылась опять наружная дверь — ив одном белом халате вошла сестра, не миловидная, слишком долголицая. Она сразу заметила Павла Николаевича и догадалась, и подошла к нему.

— Простите,сказала она через запышку, румяная до цвета накрашенных губ, так спешила.Простите пожалуйста! Вы давно меня ждЁте? Там лекарства привезли, я принимаю.

Павел Николаевич хотел ответить едко, но сдержался. Уж он рад был, что ожидание кончилось. ПодошЁл, неся чемодан и сумку с продуктами, Юра — в одном костюме, без шапки, как правил машиной — очень спокойный, с покачивающимся высоким светлым чубом.

— ПойдЁмте! — вела старшая сестра к своей кладовке под лестницей.Я знаю, Низамутдин Бахрамович мне говорил, вы будете в своЁм белье и привезли свою пижаму, только ещЁ не ношенную, правда?

— Из магазина.

— Это обязательно, иначе ведь нужна дезинфекция, вы понимаете? Вот здесь вы переоденетесь.

Она отворила фанерную дверь и зажгла свет. В каморке со скошенным потолком не было окна, а висело много графиков цветными карандашами.

posh queen

Юра молча занЁс туда чемодан, вышел, а Павел Николаевич вошЁл переодеваться. Старшая сестра рванулась куда-то ещЁ за это время сходить, но тут подошла Капитолина Матвеевна: {8} — Девушка, вы что, так торопитесь?

— Да н-немножко...

— Как вас зовут?

— Мита.

— Странное какое имя. Вы не русская?

— Немка...

— Вы нас ждать заставили.

— Простите пожалуйста. Я сейчас там принимаю...

— Так вот слушайте, Мита, я хочу, чтоб вы знали. Мой муж — заслуженный человек, очень ценный работник. Его зовут Павел Николаевич.

— Павел Николаевич, хорошо, я запомню.

— Понимаете, он и вообще привык к уходу, а сейчас у него такая серьЁзная болезнь. Нельзя ли около него устроить дежурство постоянной сестры?

Озабоченное неспокойное лицо Миты ещЁ озаботилось. Она покачала головой:

— У нас кроме операционных на шестьдесят человек три дежурных сестры днЁм. А ночью две.

— Ну вот, видите! Тут умирать будешь, кричать — не подойдут.

— Почему вы так думаете? Ко всем подходят.

Ко «всем»!.. Если она говорила «ко всем», то что ей объяснять?

— К тому ж ваши сестры меняются?

— Да, по двенадцать часов.

— Ужасно это обезличенное лечение!.. Я бы сама с дочерью сидела посменно! Я бы постоянную сиделку за свой счЁт пригласила,-мне говорят-и это нельзя..?

— Я думаю, это невозможно. Так никто ещЁ не делал. Да там в палате и стула негде поставить.

— Боже мой, воображаю, что это за палата! ЕщЁ надо посмотреть эту палату! Сколько ж там коек?

— Девять. Да это хорошо, что сразу в палату. У нас новенькие лежат на лестницах, в коридорах.

— Девушка, я буду всЁ-таки просить, вы знаете своих людей, вам легче организовать. Договоритесь с сестрой или с санитаркой, чтобы к Павлу Николаевичу было внимание не казЁнное...она уже расщЁлкнула большой чЁрный ридикюль и вытянула оттуда три пятидесятки.

Недалеко стоявший молчаливый сын отвернулся.

posh queen

Мита отвела обе руки за спину.

— Нет, нет. Таких поручений...

— Но я же не вам даю! — совала ей в грудь растопыренные бумажки Капитолина Матвеевна.Но раз нельзя это сделать в законном порядке... Я плачу за работу! А вас прошу только о любезности передать!

— Нет-нет,холодела сестра.У нас так не делают. Со скрипом двери из каморки вышел Павел Николаевич в новенькой зелено-коричневой пижаме и тЁплых комнатных туфлях с меховой оторочкой. На его почти безволосой голове была новенькая {9} малиновая тюбетейка. Теперь, без зимнего воротника и кашне, особенно грозно выглядела его опухоль в кулак на боку шеи. Он и голову уже не держал ровно, а чуть набок.

Сын пошЁл собрать в чемодан всЁ снятое. Спрятав деньги в ридикюль, жена с тревогой смотрела на мужа:

— Не замЁрзнешь ли ты?.. Надо было тЁплый халат тебе взять. Привезу. Да, здесь же шарфик,она вынула из его кармана.Обмотай, чтоб не простудить! — В чернобурках и в шубе она казалась втрое мощнее мужа.Теперь иди в палату, устраивайся. Разложи продукты, осмотрись, продумай, что тебе нужно, я буду сидеть ждать. Спустишься, скажешь — к вечеру всЁ привезу.

Она не теряла головы, она всегда всЁ предусматривала. Она была настоящий товарищ по жизни. Павел Николаевич с благодарностью и страданием посмотрел на неЁ, потом на сына.

— Ну, так значит едешь, Юра?

— Вечером поезд, папа,подошЁл Юра. Он держался с отцом почтительно, но, как всегда, порыва у него не было никакого, сейчас вот — порыва разлуки с отцом, оставляемым в больнице. Он всЁ воспринимал погашение.

— Так, сынок. Значит, это первая серьЁзная командировка. Возьми сразу правильный тон. Никакого благодушия! Тебя благодушие губит! Всегда помни, что ты — не Юра Русанов, не частное лицо, ты — представитель за-ко-на, понимаешь?

Понимал Юра или нет, но Павлу Николаевичу трудно было сейчас найти более точные слова. Мита мялась и рвалась идти.

— Так я же подожду с мамой,улыбался Юра.Ты не прощайся, иди пока, пап.

— Вы дойдЁте сами

— -спросила Мита.

— Боже мой, человек еле стоит, неужели вы не можете довести его до койки? Сумку донести!

Павел Николаевич сиротливо посмотрел на своих, отклонил поддерживающую руку Миты и, крепко взявшись за перила, стал всходить. Сердце его забилось, и ещЁ не от подъЁма совсем. Он всходил по ступенькам, как всходят на этот, на как его... ну, вроде трибуны, чтобы там, наверху, отдать голову.

Старшая сестра, опережая, взбежала вверх с его сумкой, там что-то крикнула Марии и ещЁ прежде, чем Павел Николаевич прошЁл первый марш, уже сбегала по лестнице другою стороной и из корпуса вон, показывая Капитолине Матвеевне, какая тут ждЁт еЁ мужа чуткость.

А Павел Николаевич медленно взошЁл на лестничную площадку — широкую и глубокую — какие могут быть только в старинных зданиях. На этой серединной площадке, ничуть не мешая движению, стояли две кровати с больными и ещЁ тумбочки при них. Один больной был плох, изнурЁн и сосал кислородную подушку.

Стараясь не смотреть на его безнадЁжное лицо, Русанов повернул и пошЁл выше, глядя вверх. Но и в конце второго марша его не ждало ободрение. Там стояла сестра Мария. Ни улыбки, ни {10} привета не излучало еЁ смуглое иконописное лицо. Высокая, худая и плоская, она ждала его, как солдат, и сразу же пошла верхним вестибюлем, показывая, куда. Отсюда было несколько дверей, и только их не загораживая, ещЁ стояли кровати с больными. В безоконном завороте под постоянно горящей настольной лампой стоял письменный столик сестры, еЁ же процедурный столик, а рядом висел настенный шкаф, с матовым стеклом и красным крестом. Мимо этих столиков, ещЁ мимо кровати, и Мария указала длинной сухой рукой:

— Вторая от окна.

И уже торопилась уйти — неприятная черта общей больницы, не постоит, не поговорит.

Створки двери в палату были постоянно распахнуты, и всЁ же, переходя порог, Павел Николаевич ощутил влажно-спЁртый смешанный, отчасти лекарственный запах — мучительный при его чуткости к запахам.

Койки стояли поперЁк стен тесно, с узкими проходами по ширине тумбочек, и средний проход вдоль комнаты тоже был двоим разминуться.

В этом проходе стоял коренастый широкоплечий больной в розовополосчатой пижаме. Толсто и туго была обмотана бинтами вся его шея — высоко, почти под мочки ушей. Белое сжимающее кольцо бинтов не оставляло ему свободы двигать тяжЁлой тупой головой, буро заросшей.

Этот больной хрипло рассказывал другим, слушавшим с коек. При входе Русанова он повернулся к нему всем корпусом, с которым наглухо сливалась голова, посмотрел без участия и сказал:

— А вот — ещЁ один рачок.

Павел Николаевич не счЁл нужным ответить на эту фамильярность. Он чувствовал, что и вся комната сейчас смотрит на него, но ему не хотелось ответно оглядывать этих случайных людей и даже здороваться с ними. Он лишь отодвигающим движением повЁл рукой в воздухе, указывая бурому больному посторониться. Тот пропустил Павла Николаевича и опять так же всем корпусом с приклЁпанной головой повернулся вослед.

— Слышь, браток, у тебя рак — чего? — спросил он нечистым голосом.

Павла Николаевича, уже дошедшего до своей койки, как заскоблило от этого вопроса. Он поднял глаза на нахала, стараясь не выйти из себя (но всЁ-таки плечи его дЁрнулись), и сказал с достоинством:

— Ни чего. У меня вообще не рак.

Бурый просопел и присудил на всю комнату:

— Ну, и дурак! Если б не рак — разве б сюда положили?

posh queen

На примере нынешнего Советского Союза можно видеть, во что превращает коммунизм всякую страну и все народы, попавшие в его власть. От страны к стране различия второстепенны, основные же черты процесса повсюду одинаковы.
Первым действием коммунистов, пришедших к власти в России в 1917, было: откупиться от Германии 25, 30 или 40% русской территории, чтобы только на остальной удержать свою власть. (Этот высший принцип коммунистов — удержаться у власти любой ценой, хотя бы гибелью страны, народа и соседних народов, — проходит единым стальным стержнем от Ленина до Брежнева, и Сталин был тоже всего лишь Лениным, доведенным до логического конца.) Тотчас же коммунисты повели внутреннюю гражданскую войну на уничтожение не только своих военных врагов, но всех невоенных слоёв населения, расстреливая целыми сёлами, разоряя уезды, обезлюживая города и губернии. По вине коммунистов, отнимавших у крестьян даже семенное зерно, голод 1921 года охватил 30 миллионов человек, а умерло в Поволжьи 5 миллионов крестьян. С тех пор массовые голоды не покидали нашу страну, в голоде 1933 вымерло ещё 5—6 миллионов, в военные годы 1941-45 крестьяне ели травяные лепёшки, в послевоенный голод 1946-47 люди умирали, а правительство вывозило хлеб за границу. От 1917 и посегодня у населения уже никогда не бывало ни сытости, ни безопасности, ни личной свободы. Надо ли удивляться, что при первом же столкновении с гитлеровской Германией в плен сдалось около 3 миллионов бойцов, население занятых областей ждало от чужеземных войск освобождения, и даже в месяцы явного крушения Германии только из тех советских граждан, кто оказался вне своей страны, в Освободительную армию против Сталина записалось несколько сот тысяч добровольцев. Но Гитлер вёл войну не против коммунизма как идеологической чумы, а на захват и покорение народов СССР, — и на-род по вынужденности, защищая себя, защитил и спас коммунизм.
Для того чтобы не иметь себе внутри страны никакой конкуренции, коммунисты ещё в ходе гражданской войны 1918-20, а после её окончания даже интенсивнее, ликвидировали все другие политические партии, все нейтральные культурные, религиозные, национальные и экономические организации, производили неуклонное массовое уничтожение всех, кто мог бы представить хоть в чём-либо оппозицию коммунистической власти. Уничтожали целиком сословия — дворянство, офицерство, духовенство, купечество, и отдельно по выбору — ка-ждого, кто выделялся из толпы, кто проявлял независимое мышление. Первоначально самый сильный удар пришёлся по самой крупной нации — русской — и её религии — православию, — затем удары последовательно переносились на другие нации. Эти уничтожения ещё к концу «спокойных» 20-х годов составили уже несколько миллионов жертв. Тотчас вослед произошло истребление 12—15 миллионов самых трудолюбивых крестьян. История последовательных уничтожений в СССР за все десятилетия посильно изложена мною в книге «Архипелаг ГУЛаг».
Какой же смысл был уничтожать лучшую, трудолюбивую часть крестьянства? Мы ничего не поймём в коммунизме, если будем пытаться его понять на простой человеческой разум-ной основе. Пружина коммунизма, как завёл её ещё Маркс, — это власть и власть любой ценой, не считаясь с потерями и вырождением населения. Важно, чтоб у коммунистической власти не было в стране экономически независимого, сильного соперника, чтобы крестьянство — а его было в стране 80% — обессилело и не могло бы противостоять власти. Колхозная система разрушительна экономически, но выгодна политически. Так сельское хозяйство коммунистической страны строится не из расчёта на урожай, а «идеологически». Ведётся уродливым центральным бюрократическим планированием, которое не способно предусмотреть реальных обстоятельств и не задумывается о будущем, но хочет хищнически сорвать с земли как можно больше сегодня, как будто завтра на этой земле уже не жить. Десятилетия-ми власть спускает бредовые разрушительные приказы — и люди, не имея никакой свободы действия, вынуждены выполнять. Крестьянин уже не привязан душевно к земле и работе, как было столетиями. Добились: омертвили крестьян до равнодушия, и они исполняют глупые приказы: посев не в срок, уборку не в срок; необратимую распашку лучших лугов под не-удачную пашню; рубку лесов до пересыхания рек; или осушение хорошего озера, только чтобы формально выполнить «план мелиорации»; и сколько осушат земли мелиорацией в одном месте — столько гектаров зарастает в другом без рабочих рук. И добытый урожай зерна и овощей сгнивает от плохого хранения и недостатка транспорта вовремя. Сельскохозяйственные машины ржавеют зимами под открытым небом и быстро выходят из строя. Не успеют внести удобрения, сколько намечено «по плану», — остаток сжигают, чтобы не было уличающего следа. Или вот картинка: комбайнёр продаёт по дешёвке на сторону семенное зерно, вместо того чтобы посеять его: его не проверят, сколько он посеял, и ему неважно, сколько взойдёт. На два месяца в год ещё пригоняют на гибнущие поля «на помощь» город-ских школьников и неумелое городское население: они бесполезно перебывают здесь время, которое им оплачивается государственной зарплатой в тех учреждениях, где они эти месяцы отсутствовали. За последние 10 лет советский импорт продовольствия вырос в сорок раз, четыре неурожая подряд — чего стоит такое сельское хозяйство!